bedrova_fotkina

"ВертиФест-2009": музыка и люди

Mon, 01 Jun 2009 13:40:30 GMT

Sat, 07 Mar 2009 22:02:54 GMT

Мозги засахариваются отчаянно.
Да и как иначе - лактация, домоседство, ёптыть!
Впрочем, фигли хулить, потому как дома имеем всю гамму эстетического.
Дитячьи какашки сложного желтого цвета - самая что ни на есть современная живопись.
Музыка - широчайшая гамма звуков, что наследник издает. Как в китайском: язык, построенный на интонациях и пении.
Ну и перформансы... Когда крошка на публику себя исполняет, а публика и рррррррада! Особенно тетеньки. %)
Федор.
Много-много щастья. :)))))))))))))))))))))))))

День рождения

Wed, 16 Jan 2008 18:37:30 GMT

Мы собрались под костиным подъездом в 7.40. Ребята зарядили мангал, девчонки разобрали цветы (секретарше Марише достался самый красный букет). Мы ждали уже 20 минут, а именинник все не появлялся.
В 7:44 Саша нанес Косте типа деловой звонок. В ходе стремительных переговоров выяснилось, что шеф мчится на встречу с загородным заказчиком. «Поняааатно», - типо сонно протянул Саша и, матюкнулся, сообщил: «Он будет в офисе к часу».
Творческий коллектив вздохнул, и Олег споро залил мангал минералкой.
Приехав на работу, мы первым делом сняли с входных дверей большое бумажное сердце с надписью «С днем варенья, кросавчег!» и перевесили его на дверь шефского кабинета. Далее Дима и Дима-толстый отправились на балкон налаживать мангал, Таня-Оля-Света пошли на кухню искать банки под букеты, а Мариша пристроила свой на ресепшне.
Михаил Потапович, схватив со стола Арины Анатольевны первые подвернувшиеся бумажки, присоединился к ребятам на балконе. Надя отбила бизнес-ланч, Таня-Оля-Света достали музыкальные инструменты, а Саша торжественно откупорил бутылку Х.О.
К полудню таки удалось разжечь мангал, и девчонки с шутками-прибаутками принялись нанизывать мясо на шампуры. Весь офис радостно потянулся посмотреть на чудо гастрономического созидания, как вдруг сверху на мангал обрушился водопад воды. Девчонки заверещали, словно стадо резаных кошек, а Михаил Потапович с перепугу едва не навернулся с балкона.
«Что вы себе позволяете?!» — понесся с 6 этажа душераздирающий вопль старухи-пенсионерки. «Пожар в центре города надумали устроить?! Я этого так не оставлю! Пожарные! Скорая! Милиция!»
Дима и Дима-толстый, хлопнув дверью, потопали наверх ублажать мерзкую соседку (и как впоследствии выяснилось, повели себя весьма разумно: один из них представился милицией, а второй доктором).
Мангал решено было затащить в отдел дизайна и все-таки приготовить шашлыки по-грузински. Сказано — сделано. Надя деловито пообщалась с назначенным на два заказчиком и перенесла встречу на завтра, Таня-Оля-Света наяривали «Моя попытка №5», Саша, вовсю втянувшись в роль бармена, щедро разливал напитки всем желающим, Мариша радостно скакала по офису в костюме зайчика, оставшегося с Нового года, а Арина Анатольевна, по-свойски устроившись с кресле, курила, стряхивая пепел в стакан (потом долго выяснили, кто испортил презентационный стол, и стоило прожигательнице обнаружиться, ее тут же оштрафовали).
Когда от дыма стало тяжело дышать (кондиционеры работали на пределе возможностей), Надя уснула на ресепшне, зажав в зубах красный цветок, а Саша послал Михаила Потапыча как самого младшего в гастроном, дверь отворилась и вошел Костя.
Такого лица у него никто никогда не видел. Даже когда нагрянула налоговая. Даже когда в офисе случилось затопление и работа встала на неделю. И даже когда Костю посетила бывшая, глава общественной организации «Женщины против насилия».
«Что здесь происходит?» — прошептал Костя, и в комнате моментально повисла трагическая тишина. «Я спрашиваю, что здесь происходит?!» — заорал шеф, всегда такой понимающий. «С днем рождения, Константин Павлович!» — изобразив подобие улыбки, прочирикала Мариша (надо же, блондинка, а такая смелая!).
«Так. Через. Пол. Часа. У меня. Встреча. С важным. Заказчиком. Быстро. Все. Убрать. И. Арина. Анатольевна. Отчет. На стол», — выдыхая проговорил Костя, приобретая пунцовый оттенок.
Девчонки кинулись прибирать орудия преступления, парни бросились открывать окна, Мариша устремилась срывать гирлянды и китайские фонарики, зацепив по ходу монитор. Монитор оглушительно грохнулся на пол, и снизу (уже в который раз) застучали по батарее. Костя побагровел окончательно и нервно скрылся в кабинете.
В общем, не спрашивайте, как мы все это пережили. Все-таки Костя — великий человек.
А с розыгрышами я с тех пор завязал. Принципиально.

Wed, 25 Apr 2007 12:35:18 GMT

Синдром последней песни - 3

Писссатель

Саша Варфоломеев был обычным негром. Да, да – обычным литературным негром. Политкорректно выражаясь – журналистом. Саша уверенно занимался монетизацией своего писательского таланта, и на просторах столичного глянца выглядел вполне пристойно.
Филолог по образованию, Саша много читал. Он распечатывал на халявном офисном принтере Мандельштама и Гибсона, Фолкнера и Бориса Рыжего, Довлатова, Джойса, Бродского, Андруховича, Дика, Достоевского, Уэлша и Уэллса, битников и «шестидесятников», Пелевина, Сорокина, Баррико, Беккета, Жадана с Дерешем и еще «Дзен и искусство ухода за мотоциклом».
Много было в крепеньком, как боровичок, сероглазом Саше внутреннего здоровья. Оно изобильно лилось через отверстия и щели, а однажды даже затопило соседей (Саше пришлось спешно съехать с квартиры до прихода хозяина).
Жизнь текла своим чередом по накатанной, пока не случилась с Варфоломеевым экзистенциальная фигня. Траблы начались с вопросов насколько обчитанной, настолько обписанной подруги: «А ты ваяешь что-нибудь? Отчего бы тебе самому не написать книжку? Тебе бы пошлО… быть… писателем…». И Саша пропал.
Он думал, думал, и чем больше думал, тем больше сомневался. Варфоломеев повидал на своем веку немало гнусностей, разгреб тонны сетературного кала, а в руки ему порой попадались такие тексты, что Сашу подмывало немедля схватить бензопилу «Дружба» и лишить бездарей как минимум рук.
«О чем мне писать? Как писать? Да и зачем? Ведь все уже написано? – морщил красивый лоб Варфоломеев. – А вот что, если… Нет, не так… А может… Нет, не то… Так, главное, не как, а что, не как, а что», – блуждал во сне разума варфоломеевский мозг.
В томлении Саша грыз карандаши, ручки, огурцы, антенну винтажного мобильного телефона, ложки, вилки, ключи, а было дело – на зуб попалась даже пилочка для ногтей Louis Vuitton, забытая у него любимой. Все ничего, ведь чем бы филолог ни тешился, лишь бы глистов не нахватал, но как-то застукала его за этим делом скво, и что тут началось! Битва при Фермопилах нервно курит за плинтусом.
Самое смешное, что Варфоломеев и пальцем не тронул разъяренную телку. Что, думаете, потому что он ее любил? Нет. Что, думаете, он был во власти типа стереотипа «блондинок бить нельзя»? Нет. Потому что у нее были сиськи, а СИСЬКИ – не менее ценная в постиндустриальном обществе хищного чистогана ценность, чем та же конвертация писательского таланта в звонкую монету.
В общем, забила она парнягу кулачишками насмерть. Допепелила взглядом. А труп выбросила в шахту лифта. Предварительно расчленив. И засунула в рот любимые труповы кроссовки Nike. И еще скотчем замотала.
А все почему? Потому что писатель, живи искусством, лишай себя плотских удовольствий, самозабвенно самобичуйся, и все у тебя будет пучком, ибо бабы проклятые высосут тебя, как трафик из Яндекса, и уйдут, радостно маша СИСЬКАМИ, к другим. Сосать дальше.

Синдром последней песни - 2

Mon, 23 Apr 2007 14:52:39 GMT

Сон

На сон грядущий Вова Саныч выпивал таблетку: сердце в 66, сами понимаете, совсем не то, что в 22. Тем более поводы волноваться были: в последнее время он взял моду авиаторствовать. Вова Саныч летал во сне.
Но летал Вова Саныч совсем не так, как в 22, и уж тем более не как в 11. Полеты его были как дурной сон, как затяжное пике, как ход по сталкерской зоне: стремные, тревожные, бесконечные… Чужие.
Он взмывал ястребом в ночное небо, и луна служила прожектором, освещавшим мышей-полевок, как зеков в обнесенном «колючкой» квадрате, а холодные мерцающие звезды были ему безмолвными наблюдателями. Вова Саныч летел, бесстрастно маша крылами, уверено половиня холодный воздух, приблизительно так, так, как горячий нож рассекает пломбир (увидев нож Вова Саныч нервно дернулся, но не прокинулся). Дивясь остроте зрения, Вова Саныч удивленно крутил головой внутри ястребиного черепа, но птица не позволяла сомневаться ни в чем: этой ночью ястреб еще не трапезничал.
Чу! Вот отчего-то суслику не спится. Грызун, выйдя из норки, нервно щупал усиками воздух, но опомниться не успел, как острый клюв пронзил его насквозь. Вова Саныч ракетою ринулся в черное небо, сладострастно разрывая пушистую тушку прямо в полете, кровожадно вгрызаясь в теплое мяско, упиваясь кровью, а несъедобности ныряли вниз, оставались позади, терялись во мраке. В гортань полилась горячая кровь, в брюхо поползли нервные смачные кусочки, и, обливаясь холодным потом, Вова Саныч вскочил на постели.
«Ох, надо же! Чччччерт, а?!». Он пошлепал было босыми ногами в кухню, но, ступив шаг, растерянно замер: пока спящий прятал глаза за шторами век, квартира превратилась в нечто совершенно незнакомое.
Вова Саынч стоял на пороге тесного каземата, каменные стены ограничивали стылое пространство, потолок терялся во мраке. Крохотное оконце было забрано решеткой, а на вкопанный посреди деревянный стол лило синий луче ночное светило. Луч падал прямо в кружку, что стояла на столе, словно для Вовы Саныча предназначенную. В кружке лежала темная вязкая жидкость. Лежала уже, видимо, какое-то время, потому что поверхность ее покрылась пленочкой, а у края вспузырилась багровыми полусферами.
Вова Саныч опешил, но: «Пей!», - прозвенел в его голове ястребиный голос, и он, словно зомби, послушно понес кружку ко рту. В гортань полилась горячая кровь, в брюхо полетели нервные смачные капли, и обливаясь холодным потом, Вова Саныч вскочил на постели.
Майское солнце заливало спальню, в которой ночь напролет мучился беспокойный человек. Вова Саныч, дрожа, привычно потянулся к тумбочке за очередной порцией медикаментов, но пальцы нащупали лишь пустую упаковку.
В ту минуту Вова Саныч еще не знал, что таблетки больше не понадобятся. Никогда. Потому что больше сердце его не беспокоило.

Трэш-1

Wed, 18 Apr 2007 19:29:04 GMT

Нудота

Когда Марь Иванна не высыпалась, ее тошнило. Причем тошнить начинало уже за завтраком, и так до самого баиньки. Но так, как тошнило Марь Иванну на рабочем месте – с этим, друзья, не сравниться ничто. Стук клавиш, вопли менеджеров, разрываемых на шматки в митингруме, сам воздух, пронзительной тетивой звенящий нервной дрожью офисных дэвушек, нарушающих дед-лайны и штрафуемых за то жестокО (Марь Иванна понимала, что все они тупо мазохистки, да только кто ж себе в этом признается?). И – монитор, и буквицы, и голова клонится, и нет сил думать дальше, и нет этому конца и края, и как дожить до вечера неизвестно.
Кто-то может быть думает, что Марь Иванна вела активную личную жизнь и ночи ее были прекраснее ее дней? Вот уже нет: как и всякая 23-летняя марьиванна постиндустриального общества, она знала: первым делом карьера и самодостаточность, а любовь – извините, товарищи, но это мы уж как-нибудь так, как-нибудь так. И она работала. Горела за столом. Жгла как ацкий сотона. А ведь всякой младенец знает: даже у электростанций КПД на в звезду, ни в красну армию, что уж говорить об измученном интернетом офисном планктоне?
Обстановочка навевала такую противность, что хоть застрелись. Но Марь Иванна стреляться не спешила. И вовсе не потому, что пистолета у нее не было. Ну и что, что вибратор был, а пистолета не было? Нет ничего такого, чего не мог бы раздобыть ведомый целью, мотивированный четко поставленной задачей, вдохновленный планом менеджер среднего звена.
Но дело не в этом. Просто Марь Иванна решила вышибить клин клином. Извести сволочь нанивец, пря на нее стенка на стенку: однажды Марь Иванна проснулась, чтобы больше никогда не улечься. С этой минуты они больше никогда не была одна: ее ни на минутку не покидала депривация сна. Марь Иванна ходила день, два, три, три дня и три ночи ходила Марь Иванна, пока не умерла. Что, вы шокированы? Зато ее больше никогда не тошнило.